Путешествие по Северной Руси. Из записок Дэвида Бакстона. 1932 год.
***
Деревенские жители Подпорожья не придерживаются свойственного большинству русских крестьян обычая гостеприимно, без раздумья, приветить всякого, волею судеб попавшего в их края. Напротив, должностные лица деревни Советская, с которыми мне уже приходилось встречаться, проявили столько подозрительности и недоброжелательства, что я почел за лучшее поскорее унести ноги из этой деревни, отказавшись от ночлега в крестьянской избе, и провел ночь на холоде под открытым небом. Такую же неприязнь к чужаку я почувствовал позже и в других деревнях на севере, и потому невольно стал искать объяснение этому явлению, которого нигде прежде не замечал. Скорее всего, я думаю, это следствие нескольких лет интервенции, когда иностранные армии вторглись сюда и принялись все опустошать и всех убивать по причине, непонятной местным жителям, да и вообще непостижимой. Почти все, кого я встречал на севере, отлично помнили это время и говорили со мной о нем. Некоторые не скрывали своей подозрительности, считая, что я имею какое-то отношение к планам подготовки нового вторжения. Это не удивительно, так как в России постоянно живет и постоянно подогревается подспудный страх перед второй интервенцией, и люди ждут, что она вот-вот грянет.
***
На русских судах и поездах нигде нельзя занять места, которое тебя устраивает. Событие, известное как посадка или «добыча места», происходит обычно перед самым отходом парохода или поезда. В момент посадки, когда толпа, которую с трудом удерживали за барьером, хлынет на борт, рушится всё: если ещё минуту назад существовал хоть какой-то порядок, теперь он безвозвратно утрачен, очередь сбита, тщетно взывают о помощи стар и млад — идёт яростное, безумное сражение за место на борту корабля. У самого барьера, где толпе необходимо выплеснуть запас раздражения, давление достигает апогея, слышатся гневные крики, и напрасно тратят усилия милиция и портовые служители, пытаясь предотвратить насилие. Диву даёшься, глядя на силу духа русских крестьянок, которые с громадными мешками, котомками и коробками, да ещё и с детьми, принимают самое активное участие в этих схватках с не меньшим мужеством и успехом, чем любой из мужчин.
***
Петрозаводский рынок — зрелище до крайности унылое, лишённое того привычного оживления, с которым в нашем представлении ассоциируются рынки во всех странах земного шара. Несколько угрюмых женщин стояли за почти пустыми столами, так как им торговать на самом деле было нечем. Они сразу же называли цену за свой жалкий товар и дальше отказывались обсуждать её. Мы спросили, сколько стоит малюсенький стаканчик русского масла. «Семь рублей», — последовал ответ. Здесь, как и повсюду, и прежде всего в отдалённых северных районах, крестьяне, видно, ещё не успели приспособиться к рынку и неохотно выносили товары на продажу.
Рынки находились под запретом вплоть до начала 1932 года, но потом запрет был снят, и с тех пор рыночная торговля даже поощрялась официально. Но всё равно рубль в глазах крестьян не имеет большой ценности, и поэтому повсеместно предпочтение отдаётся натуральному обмену. Хлеба на рынке не было.
Рынки находились под запретом вплоть до начала 1932 года, но потом запрет был снят, и с тех пор рыночная торговля даже поощрялась официально. Но всё равно рубль в глазах крестьян не имеет большой ценности, и поэтому повсеместно предпочтение отдаётся натуральному обмену. Хлеба на рынке не было.
***
Я ехал в Кемь, до которой двенадцать часов пути на север. На этот раз моими соседями были юный комсомолец с пожилой матерью, приятные люди, которые, узнав о моих мытарствах с продуктами, тут же предложили мне бесценный ломоть чёрного хлеба. В России нет недостатка в щедрых людях, но часто им почти нечего, или просто нечего, дать.
На одной из станций, где мне волей-неволей пришлось провести ночь, я встретил ещё двух благодетелей. Один из них — рабочий, к несчастью (а может быть, и к счастью) перебравший водки, порылся в кармане и протянул мне кусочек хлеба, после чего долго и пространно убеждал меня, что хлеб абсолютно чистый. Но как бы то ни было, я с искренней радостью принял этот дар и тут же с жадностью его съел. Другой дорожный спутник, проявивший дружеское участие, был парикмахер по профессии. Он, видимо, пришёл в ужас от моей причёски и подарил мне бутылку с маслом для волос, за что я от всей души поблагодарил его.
На одной из станций, где мне волей-неволей пришлось провести ночь, я встретил ещё двух благодетелей. Один из них — рабочий, к несчастью (а может быть, и к счастью) перебравший водки, порылся в кармане и протянул мне кусочек хлеба, после чего долго и пространно убеждал меня, что хлеб абсолютно чистый. Но как бы то ни было, я с искренней радостью принял этот дар и тут же с жадностью его съел. Другой дорожный спутник, проявивший дружеское участие, был парикмахер по профессии. Он, видимо, пришёл в ужас от моей причёски и подарил мне бутылку с маслом для волос, за что я от всей души поблагодарил его.
***
Рано утром я сел на пароход и вверх по Двине добрался ещё до одной деревни, где узнал, что объект моих поисков тоже погиб в дыму и пламени. До утра уехать из деревни было не на чем, и пришлось там заночевать. На этот раз хозяином моим был рабочий с каменного карьера где-то на берегу реки. Он жил с женой и ребёнком в верхней комнате стоящего уединённо дома. Я с удивлением узнал, что они украинские крестьяне, добровольно уехавшие в эту северную глушь. Привлекло их обещание, что здесь у них будет хлеба вдоволь, больше, чем на Украине, богатейшей житнице России. Хлеб действительно у них был, мясо тоже, в виде коровьих кишок, и, кроме того, они частным образом купили мешок картошки. Но не было в их хозяйстве ни чая, ни сахара, и они даже перестали ставить самовар — обстоятельство крайне печальное для любой русской семьи, что я наблюдал впервые.
***
В Устюге я обнаружил очень оживлённый рынок, напомнивший мне рынки, которые мы каждый раз посещали в маленьких городках четыре года назад. И цены, хотя и невероятные по официальному обменному курсу, были низкие по нынешним российским стандартам. За длинными рядами столов буквально толпились крестьяне, наперебой предлагавшие яйца и птицу, самые разные овощи и, конечно же, маленькие огурчики. Вдоволь было молока и простокваши, творога, сметаны (кислых сливок), из которой сбивают масло. Как приятно было видеть такой подъём частной торговли после картин ужасающего застоя на самом севере.
Дэвид Роден Бакстон родился в 1910 году, сын политического деятеля Чарльза Родена Бакстона. Окончил Тринити-колледж (Кембридж), бакалавр искусств и магистр гуманитарных наук, постоянно живёт в Кембридже. Совершил три путешествия в Россию, один раз с отцом, будучи ещё школьником. После окончания Тринити работал в Южной Африке (Имперский институт энтомологии), в Западной Африке при Британской колониальной службе с 1933 по 1946 годы. Работал в Аддис-Абебе (Эфиопия), в Австрии в Граце, в начале 50-х в Риме и Мюнхене. Член Учёного совета Клер-Холла (колледж Кембриджского университета, основан в 1966 году), затем его вице-президент. Член Общества антикваров Лондона.
ПРОШЛОЕ - РЯДОМ!
Найдём информацию о ваших предках!
Услуги составления родословной, генеалогического древа.
ЗАКАЗ РОДОСЛОВНОЙ в нашей группе ВК: https://vk.com/app5619682_-66437473
Email: arhrodoslov@yandex.ru
Сайт: www.genealogyrus.ru
